Взгляд его приковывал, держал ее, и, лишь он опустил глаза, она тотчас выскочила из комнаты, спешно набросила халат. Ее бил озноб. Безотчетная, странная тревога охватила ее, и она долго не могла согреться, хотя термометр в комнате упорно держался на тридцатиградусной отметке. Наконец тревога улеглась. "Мало ли дураков, любящих поглазеть в чужие окна", - подумала она, но чей-то голос поправил ее: и не дураки тоже любят поглазеть... Лена уже хотела было возмутиться: кто это вмешивается в ее мысли, как вдруг скрипнула половица в соседней комнате, она вздрогнула, и чья-то тень легла в проем двери.

Лена стояла ни жива ни мертва.

Дождь сделал еще шаг и остановился на пороге.

- Это я вмешиваюсь в твои мысли, - виновато улыбнувшись, сказал он. Хотя, может быть, я и дурак! Все влюбленные - дураки!

Ее поразил светлый, чуть голубоватый оттенок его кожи без единой морщинки, тонкой и прозрачной, какая бывает у детей. Лишь глаза выдавали в нем взрослого мужчину, завораживая своей грустной глубиной. Изредка они вспыхивали, и тогда словно ночной мотылек бился в них, стараясь вырваться на свет.

- Я хотел рассказать тебе о том, что уже было с тобой, - он улыбнулся, и десятки морщинок разбежались от глаз и тотчас исчезли, не оставив никаких следов. - Это случилось так давно, что ты успела уже все позабыть...

- Кто вы? - испуганно спросила Лена.

- Я - Дождь... Я был дождем... Во всем живом бьется живая душа, даже в травинке. Когда ее рвешь, разве ты не слышишь ее писк, ее голос?.. А стоны деревьев? Голос ураганов? Шепот яблонь?.. Голос, цвет, запах - разве природа не живая вокруг? И каждая частичка ее, от мотылька до человека, наделена способностью чувствовать. Когда муравей убегает от опасности, в нем душа переворачивается от страха! А что мы перед стихией ураганов, молний и ветров, землетрясений и огня вулканов? Мы тоже малы перед ними, как Земля мала против Солнца и других звезд... Это случилось в Венеции.